Он нашел её. Слишком поздно.
Ирма стояла посреди разрушенного алтаря, её тело — не её. Глаза, когда-то тёплые, как осенний дым, теперь горели тёмным, пульсирующим зелёным светом. Тиамат жила в ней. Не просто владела — была ею. Каждое дыхание Ирмы дрожало, как струна, переполненная молнией. Её пальцы впились в пол, ногти острые, как кости драконов. Вокруг — тела их спасателей. Двое мёртвых. Трое — без сознания. Воздух пах сожжённой плотью и чесноком, который когда-то она ела с ним на кухне, смеясь, что он «выглядит как мёртвый ёж».
— Кайл… — прошептала она. Голос — её голос. Но внутри него — что-то тяжёлое, как лава под льдом. — Я не могу… остановить… её.
Он хотел броситься к ней. Обнять. Напомнить: «Ты — моя Ирма. Помнишь, как мы нашли ту старую книгу о воробьях? Ты сказала, что у них нет права на чужой крик — только свой.»
Но он не двинулся.
Потому что нож в её груди ещё там. Острый, древний, покрытый рунами, которые теперь светились внутри неё, как вены. Культовик умер, но убийство было совершено. Не телом. Духом. Ирма не была убита — она стала контейнером. И теперь Тиамат хотела уничтожить всё, что хоть когда-то напоминало о человечности.
Она подняла руку. Земля раскололась. Четверо выживших отряда закричали, откатываясь. Кайл не слышал криков. Он слышал только один звук: её дыхание — прерывистое, как у человека, бегущего в ледяной воде.
— Кайл… — она снова. И это не монстр. Это она. Её голос. Разбитый. Просит. — Не смотри…
Он смотрел. Видел, как свет в её глазах мерцает — раз в пять секунд — и тогда, на мгновение, он видел её: её зубы, её ресницы, её улыбку, когда она угорала от кашля, когда он жарил яйца, чтобы она не умерла от голода после ухода отца. Он видел, как слёзы — настоящие, человеческие — скатывались по её щекам, и за ними — тьма. Пламя. Глотающие.
Он сжал рукоять меча. Клинок был тупым для этого. Не для дракона. Для девушки, которая сейчас дышала с его запахом на коже, с его любимой песней на губах, с его памятью — слишком глубокой, чтобы уничтожить её ради спасения мира. Он не мог. Он не мог.
Он хотел сдаться. Сказать: "Ладно. Убей меня. Давай умрём вместе. Я не хочу жить без тебя. Я не хочу жить и с этим." Он хотел лечь на пол рядом с ней. Пусть Тиамат поглотит его — раз они уже слишком слабы, чтобы бороться. Пусть всё закончится. Пусть не будет больше тишины за его спиной. Пусть нет больше будущего, где он забудет её глаза.
Но он не упал. Он встал.
Потому что он остался жив.
Потому что он помнил, как она сжимала его руку в больнице, когда он сломал руку, и сказала: «Если я умру, ты должен продолжать жить. Даже если это будет ужасно. Даже если ты будешь ненавидеть это. Даже если ты будешь ненавидеть себя за это.»
Он вздохнул. Глубоко. Без звука.
И шагнул вперёд.
— Прости меня, — прошептал он.
Она поняла. Её глаза расширились — и в них, на мгновение, отражалось всё: их первый поцелуй. Их жаркие летние ночи. Её плач, когда он ушёл. Его упрёки. Её смех. Его страхи. Её надежды.
Он поднял меч.
Не для убийства. Не ради спасения. Не ради великой жертвы. Он поднял его — потому что это было единственное, что осталось. НЕ ПРОСТАТЬ. Просто — СКАЗАТЬ ПРОЩАЙ.
Меч опустился.
Звук был не взрывом. Не криком. Не ревом дракона.
Это был хруст осеннего листа под сапогом.
Ирма исчезла в зелёном свете. Ветер выл. Потом — тишина. Как после финальной ноты, когда все знают, что смысла не осталось. Одна рука Кайла держала меч. Другая — кулак. Он не кричал. Он не плакал. Он просто смотрел, как тьма, медленно, как сажа, опускается на землю — и исчезает.
На месте, где стояла Ирма, лежал только один предмет — пожелтевшая фотография. Он поднял её. На ней — он, с грязным лицом, держит курицу 🐔, а она смеётся, как будто это самый смешной день в мире.
Он опустил её в карман. Не на сердце. Не на грудь. Внутренний карман. Там, где дышит пустота, которую не накормить. Не наполнить. Не описать.
Вокруг начали подниматься оставшиеся — медленно. Ступали, как зомби. И только один голос — сухой, хриплый — спросил:
— Кайл… всё кончилось?
Он кивнул. Никто не спросил, почему он вскинул руку к лицу. Почему с его губ стекла белая пена — не слёзы. Не кровь.
Потому что слёзы — это не мучение. Это исцеление.
А он — не исцелялся. Он жил. Только жил. И каждый раз, когда ветер шептал что-то в момент тишины — он слышал её голос.
И не отвечал.
Никогда больше.