В сердце Владивостока, за стенами каменных коридоров ДВГУПС, где шепчутся аудитории и скрипят каблуки ректоратов, таялась тайна, о которой не писали ни в протоколах, ни в отчётах. Ректор Владимир Буровцев — мужчина с лицом, словно вырезанным из гранита, и глазами, в которых тлеет огонь старого адмирала. Он был безупречен: лектор, стратег, безэмоциональный страж университета. До тех пор, пока не встретил проректора Артёма Пляскина — человека с улыбкой хулигана и руками, которые могли и запустить проект, и разбить стекло.
Их отношения начались с переписки в зашифрованном файле под названием «Конспект №5000» — тайного плана по модернизации инфраструктуры. Но за формулами и графиками скрывались признания, написанные шрифтом Times New Roman, размером 11, с курсивом в строке 14 — где Пляскин писал: «Я боюсь, что если ты сядешь в кресло, ты больше не встанешь. А я хочу, чтобы ты встал… и забрал меня с собой».
За ними наблюдали. Юлия Агранат, вечно в чёрном, с мозгом, как суперкомпьютер, и сердцем, замороженным с детства, вела собственную игру — она знала всё. И Аркадий Едигарян — человек, который не имел права знать ничего, но умел чувствовать. Он слышал, как шепчутся в коридоре после двух часов ночи, и видел, как Буровцев, притворяясь голодным, съедал пирожки из личного буфета Пляскина — каждый вечер. Без слов. Только взглядом.
Их тайна достигла апогея в ночь, когда Буровцев пришёл к Пляскину с просьбой: «Сделай со мной то, что запрещено уставом».
Они решили нарушить не только регламент. Они решили нарушить тело.
Это был не секс. Это был ритуал. В пустой аудитории 317 — той самой, где когда-то выступал Достоевский, но никто не верил — они пошли на край. Слишком страшное удовольствие. Слишком рискованный шаг. И в момент пика… лом.
Не душевный. Не карьерный. Перелом полового члена.
Пляскин закричал. Буровцев — впервые за 17 лет — проклял на французском. Спасали в реанимацию под видом «травмы при переезде» — с поддельным отчётом о падении в аудиторию 402.
Но Юлия Агранат запустила программу «Контроль Телесного Порядка» — и все данные ушли в облако. Едигарян, несмотря на запрет, взломал сервер и нашёл архив: не 5000 страниц протоколов… а 5000 писем. Каждое — от Пляскина. Каждое — с датой и словами: «Я люблю тебя, Володя. Сегодня. Всегда».
На утро в Ректорате — пусто. Буровцев исчез. Пляскин ушёл в отпуск «по состоянию здоровья». Агранат подала в отставку. Едигарян — единственный, кто остался. Он висит на стенах с копией последнего письма:
«Мы не хотели запретного удовольствия. Мы хотели быть живыми. И если это убьёт нас — пусть убьёт. Но вдвоём».
В день годовщины их встречи, на пьедестале перед главным корпусом появился памятник — два кресла, сдвинутые на 12 сантиметров друг к другу. Подпись: «Ректор и проректор. Любовники. Против всех правил».
Никто не смеет трогать кресла. Но каждый студент, проходя мимо, кладёт на одно из них — по одному пирожку. Только яблочные. С корицей.