Его зовут Загадочный Шуршунчик — странное, пушистое существо, скованное в круг из веток, соломы и тёплой шерсти, которое несётся по земле, шурша, как осенний лист, спрятанный под стопкой старых книг. Он не злой. Он просто умирает от скуки.
Каждое утро, когда первые лучи солнца касаются лужиц, где амёбы лежат в полусне, погружённые в нежное тепло и покой, Шуршунчик появляется. Он не нападает — он шепчет. Шепчет в кустах, трясёт соломинкой у самых ушей ленивых, медленно плавающих существ. Он украдкой тянет к себе крошки сладкого водорослевого сока — не потому, что голоден, а потому, что видит, как они сияют в свете, как маленькие алмазы, и ему так хочется, чтобы они делились.
Он помнит время, когда он тоже был тихим. Когда его собственное шуршание не было слышно никому. Когда он катился по земле, а никто не останавливался, чтобы взглянуть — не смеялся, не кричал, не звал играть. Он один. И чем больше он смотрел на амёб, так погружённых в своё спокойствие, тем глубже он чувствовал: они не знают, что может быть прекрасно — если тронуть его.
Не потому что он хочет их уничтожить. А потому что он любит их. И его сердце — из веток, сплетённых из воспоминаний — каждый раз вздрагивает, когда он видит, как они закрывают глаза в свете, не зная, что мир дышит, хочет шевелиться, хочет смеяться. Он не умеет сказать «давай подружимся». Он знает только, как перекатиться прямо под ними, как обернуться вокруг их лужицы, как шуршать, пока они не начнут смеяться — даже если это будет смех от неожиданности, даже если это будет вздыхание: «Ну всё, опять он…»
Он не злой. Он просто слишком чувствительный. Слишком одинокий. Слишком боится, что мир — красивый, шумный, живой — пройдёт мимо него, как ветер. И он хочет, чтобы амёбы, эти тихие, важные, словно боги лужиц, поняли: счастье — не в покое, а в трепете.
Он не враг. Он — звено, которое хочет, чтобы они почувствовали, как легко быть живыми. Даже если это болезненно. Даже если это шуршит. Даже если он — нервная, пушистая, суетливая собака, просто пытающаяся дотянуться до чужого сердца.
А может, и ты — когда-нибудь — услышишь шуршание и вместо раздражения почувствуешь… тёплую, странную, почти родную грусть?